Кавказ. Горячие точки
27 фев 2026
Верховный суд Ингушетии оставил в силе компенсацию Зареме Бекбузаровой (Дзейтовой) за врачебную ошибку
Оглавление
19 февраля 2026 года Верховный суд Ингушетии оставил в силе решение о выплате компенсации Зареме Бекбузаровой (в девичестве Дзейтовой), которая получила инвалидность после операции в республиканской больнице.
Кратко о деле
7 апреля 2025 года Назрановский районный суд постановил взыскать с Ингушской Республиканской Клинической Больницы (ИРКБ) 1,5 миллиона рублей за вред, причиненный здоровью Бекбузаровой. Представители ИРКБ не согласились с решением суда.
В 2014 году Зареме Бекбузаровой сделали кесарево сечение в «Центре охраны материнства и детства». Через несколько дней после выписки у неё поднялась температура и появились сильные боли. Она попала в реанимацию Ингушской ИРКБ с диагнозом «острый метроэндометрит, септическое состояние». Через неделю боли вернулись, а рана открылась. Через два месяца вновь потребовалась операция — в ходе нее врачи извлекли из тела нитки, оставшиеся после предыдущей операции. При этом Зареме удалили матку и придатки.
Спустя ещё два месяца ее состояние не улучшилось, женщине пришлось пройти ещё две операции — в Краснодаре и Москве. Во время последней ей удалили маточные трубы. Впоследствии Зареме назначили вторую группу инвалидности. Больше она не могла зачать или выносить ребёнка.
Подробно о деле читайте здесь.
Зарема рассказала судье Марем Кориговой о страданиях, которые она перенесла в результате инвалидности, полученной по вине врачей.
Представители ИРКБ в суд не явились, а прокурор поддержал сумму компенсации, которую Зареме назначил суд первой инстанции. Суд встал на сторону Заремы, и апелляционную жалобу больницы оставили без удовлетворения.
Таким образом решение суда о выплате Бекбузаровой компенсации от ИРКБ вступило в законную силу.
Мы публикуем полную историю, которую Зарема рассказала в суде.
Роды и первые проблемы
Мне было назначено плановое кесарево сечение на 17 июня 2014 года. Мне его провели, и на 7-8 сутки зашла медсестра и сказала, что меня выписывают. Я немножко удивилась этим словам, потому что врачи знали, что у меня очень сильно болел живот. Я говорю: «Как вы меня выписываете? Вы разве не видите мое состояние?» Но она не стала меня слушать. Я сама пошла в ординаторскую, опираясь на стену. Я очень просила не выписывать меня из больницы, потому что в 2012 году у меня уже было кесарево, и таких сильных болей тогда не было. Мне сказали, что это нормально, что с третьим кесаревым сечением будет еще хуже. Тем не менее я очень сильно настаивала, чтобы они за мной понаблюдали буквально два дня, чтобы я была спокойна. Но меня не стали слушать и выписали. Боли продолжались, я с трудом следила за ребенком.
На вторые сутки утром у меня поднялась температура. И тогда я стопроцентно убедилась, что что-то не так, потому что у меня с детства не бывало температуры, даже если я болела ангиной. Мы сразу же выехали в приемное отделение ИРКБ. Там меня осмотрели и сразу же спросили, кто проводил кесарево. Я сказала, что это была Разита Аушева. Они ей позвонили (потому что они друг друга все знают), сказали: «Здесь ваша пациентка с температурой и болями». Аушева сказала, чтобы меня отправили на УЗИ — но к специалисту, который делал мне УЗИ при выписке. Наверняка Аушева ее предупредила, что я еду.
Мне сделали УЗИ и сказали, что у меня все идеально, что матка сократилась, хотя она не может сократиться за 9-10 дней, это все знают. Узист сказала, чтобы я поехала домой, выпила аспирин и легла спать. Со мной была моя свекровь. Я помню, как она поругала узиста за то, что она так несерьезно относится к моему состоянию.
Госпитализация
Конечно, мы ее не послушали и поехали обратно в ИРКБ. Мы передали заключение узиста. Они сами сделали УЗИ, осмотрели меня еще раз и поставили диагноз: острый метроэндометрит, септическое состояние (тяжелое воспаление слизистой и мышечного слоя матки с угрожающим жизни сепсисом — прим. ЦЗПЧ).
Меня срочно госпитализировали. В первые сутки со мной рядом была моя сестра, а новорожденного сына и двухлетнюю дочку забрала моя мама. Я тогда думала, что быстро «откапаюсь» и пойду домой. Я не думала, что эта вся история затянется почти на год. В первую ночь мне поставили 17-18 капельниц. В очередной раз когда меня вызвали в смотровой кабинет, я помню, что все потемнело в глазах, и проснулась я уже в реанимации. Утром врачи создали консилиум и решили, что матку нужно срочно удалять, иначе меня не спасти.
После операции я 3-4 суток провела в реанимации. Это были очень тяжелые дни. Боли были еще сильнее, чем до операции. Меня перевели в палату, там я провела 10 дней, и затем меня выписали, как они написали, «в удовлетворительном состоянии».
Осложнения после операции
На второй или на третий день после выписки рана открылась, оттуда сочился гной. Мы снова обратились в гинекологическое отделение. Мне поставили дренаж, сказали, что так и должно быть, что пугаться не надо. Около месяца я ходила на смену дренажей. Видимо, врачи поняли, что что-то не так, и направили меня к хирургу.
Хирург меня осмотрел и сказал, что нужно лечить лигатурные свищи (осложнение после операции, когда организм «отторгает» шовный материал (лигатуру, нити) — прим. ЦЗПЧ). И каждый день на протяжении 2-3 недель мне вытаскивали из живота эти нити. Хоть врачи по сей день это отрицают, но я уверена, что меня «зашили» нерассасывающимися нитками. Зачем? У меня нет другого ответа на этот вопрос, кроме варианта, что они думали, что я просто не очнусь от наркоза, что я просто умру.
Хирург не хотел делать мне операцию под общим наркозом, поэтому ограничивались местной анестезией. И затем большими ножницами копались в моем животе и вытаскивали нити. Он сказал, что делать так больше нельзя, в итоге мне сделали операцию под общим наркозом и выписали.
И опять то же самое — на третьи сутки рана открылась, оттуда сочился гной. И снова мне вытаскивали эти нитки. Ничего не сказав хирургу из ИРКБ, я выехала в Краснодар, там мне провели две операции. Через некоторое время после Краснодара рана снова открылась.
Новое УЗИ по совету знакомых мне сделали уже в Магасе. Врач была в шоке — на экране она видела эти свищи, этот гной, который плавал по моему животу. Мы полетели в Москву, и там 21 день меня обследовали самые лучшие врачи в Клиническом центре им. И.М. Сеченова. Они не понимали, откуда у меня сочится этот гной. Вскоре мне назначили операцию и предупредили, что часть кишечника придется вывести на переднюю брюшную стенку для формирования стомы.
Для меня это тогда был стресс. Мне сказали об этом за три дня до операции, и я за эти три дня похудела на 4-5 килограмм. Я не понимала, как я буду жить, что буду делать.
Операция длилась 7,5 часов. Меня оперировали самые лучшие врачи этой клиники. Первые пять дней в реанимации были очень тяжелые. По всему телу торчали трубки, что-то капали круглосуточно. Я не могла даже сдвинуться с места. Первое, что я сделала, когда проснулась, подняла свою руку и провела рукой по своему животу. Я искала ту самую стому. И когда я не обнаружила ее, даже в таком состоянии, в котором я тогда была, я была безумно счастлива и благодарна этим врачам. Я лежала в гнойной хирургии, там был заведующим Ногтев Павел Владимирович. Он сказал, что врачи сделали все возможное, чтобы не выводить стому.
Последствия
Я пролежала в больнице 10-14 дней после операции. Когда я вернулась домой, моему сыну было уже девять месяцев, а я его практически не видела. За это время мне провели восемь операций. После 45 дней, что я пробыла в Москве, сын меня не узнавал, не хотел ко мне идти. Я плакала, он плакал. Это был очень сильный стресс, я никогда этого не забуду.
Я ни одной женщине не пожелаю пройти через то, что прошла я. Кроме физических страданий, конечно, были и моральные. Для меня это было стрессом. Очень обидно, что в 26 лет меня лишили возможности родить еще одного ребенка. Но я благодарна, что Аллах даровал мне двоих детей — мальчика и девочку.
Я, конечно же, не желаю никому пережить нечто подобное. Но я бы не хотела, чтобы женщины допускали те ошибки, которые допустила я. Если бы когда меня буквально насильно выписали после кесарева сечения (как будто знали, что со мной что-то сделали), я бы закатила скандал и сказала бы, что я никуда не уйду, пока за мной не понаблюдают врачи, возможно, этого всего бы можно было избежать. Но, с другой стороны, я знаю, что все это было предначертано мне свыше Аллахом.
Врач говорил моей маме, что в течение восьми дней после кесарева сечения матка буквально разложилась на мелкие кусочки по всему моему организму. Это что могло случиться, что со мной сделали, какую инфекцию мне занесли, что оставили внутри меня? Если бы я сразу после удаления матки написала заявление, то моментально бы провели проверку и отправили все, что из меня вытащили, на проверку. Тогда это все, возможно бы, так не затянулось. Мне ставили столько подножек, столько бумаг уничтожили.
Даже уничтожили медицинскую карту в больнице по месту жительства. Я знаю, что в ней было записано, что никаких проблем во время беременности у меня не было. Я ни разу не лежала на сохранении, работала в школе до последнего. И конечно, на вопрос: «Почему так случилось?» они отвечали, что я, наверное, чем-то болела во время беременности, гриппом или чем-то еще. То есть перекладывали на меня всю ответственность. Хотя в карте все было идеально — все анализы, все. Но карта просто исчезла, хотя и адвокат, и прокуратура запрашивали ее из больницы. В «Центре охраны материнства и детства» карта тоже оказалась уничтоженной — как мне сказали, в больнице случился потоп и только моя карта пострадала.
Я настоятельно советую всем женщинам, оказавшимся в такой ситуации, не выходя из больницы писать заявления в прокуратуру, настаивать на проведении прокурорской проверки. Тогда они не успеют что-либо уничтожить.
