Поиск по сайту

«Наставляет мне дуло револьвера в упор в колено». Активист Артем Бородин о секретной тюрьме в Донецке и пытках пленных украинцев

Артем Бородин. Фото: «Черная книга капитализма» / Telegram
Артем Бородин — левый активист, который находится в Кыргызстане под угрозой экстрадиции в Россию, где ему грозит до четырех лет лишения свободы. Бородина обвиняют в «призывах к экстремизму» за расклейку оппозиционных листовок в 2022 году в Донецке — его родном городе. Активист провел месяц в пыточной тюрьме «Изоляция» в ДНР и несколько месяцев в местном СИЗО. 
Артему удалось выехать с оккупированной территории в Россию, а затем в Кыргызстан. Там в 2025-м местные силовики нашли его по камерам наблюдения, задержали и отправили в следственный изолятор. В этом сентябре его выпустили из СИЗО, но риск экстрадиции остается очень высоким.
Центра «Мемориал» поговорил с активистом — Бородин рассказал нам о своем задержании, секретной тюрьме в Донецке и пытках украинских военнопленных. Далее приводим выдержки из его рассказа.

С чего все началось — рассказывает Артем Бородин

До задержания я состоял в Революционной рабочей партии — это российская организация коммунистического толка. В основном мы занимались профсоюзными делами, то есть общались с рабочими, пытались выявлять, есть ли на разных предприятиях трудовые конфликты. 
Я сам уроженец Донецка, с 2014 года там не живу постоянно. У меня была такая традиция: каждый Новый год встречать в Донецке. В тот Новый год [2022] я также поехал. От газеты нашей организации я также получил редакционное задание: найти кинопленки одного фильма. 
В Луганске, недалеко от Донецка относительно, проживал Витченко — народный артист Украины. Он в девяностых годах принимал участие в фильме «Ленин в огненном кольце». Ему, я так понял, в качестве оплаты дали одну из копий этого фильма. Фильм не оцифрован, то есть его в открытом доступе нет. 
Редакция мне сказала: если у тебя есть возможность можешь после Нового года съездить в Луганск, поискать эти кинопленки? То есть в идеале найти и попросить эти кинопленки, привезти в Россию для того, чтобы мы оцифровали этот фильм и выложили в открытый доступ. После Нового года я этим и занимался, поэтому и задержался в Донецке. 
Соответственно, начало полномасштабной войны я встретил в Донецке. Как только я узнал о начале СВО, занял антивоенную позицию, так как посчитал, что эта война носит империалистический характер, что она не принесет ничего полезного ни рабочим Украины, ни рабочим России, ни рабочим Донбасса.
У меня в тот же момент возникла идея что-то сделать, как-то донести свои мысли до людей. Я начал разрабатывать текст листовки. Несколько раз его переделывал, потому что все-таки понимал: скорее всего, антивоенная листовка не понравится властям, они попытаются докопаться до текста. Естественно, главный посыл нельзя убрать, потому что иначе смысл тогда в этой листовке вообще пропадает. Уже 28 февраля я ее распечатал, пошел клеить по городу. 
Листовка Артема Бородина

Листовка Артема Бородина

А 6 марта связался человек, представился сотрудником Министерства госбезопасности (МГБ) ДНР и попросил приехать взять интервью. То есть они на тот момент уже знали, что я корреспондент. Потому что до этого я пытался после новогодних праздников по январским событиям выйти в одиночный пикет. Если помните, 2022-й год, события в Казахстане. Этот пикет сорвали, меня доставили в отделение, опросили, все мои персональные данные взяли, соответственно, обо мне уже знали.

Задержание

Я назначил встречу возле обладминистрации Донецкой. Там есть аллея Пушкинская. Мы встретились на улице, этот сотрудник предложил сесть в автомобиль под предлогом, что на улице холодно. Я сел, и оказался полностью окружен четырьмя сотрудниками. То есть по бокам от меня и впереди двое сидели.
К сожалению, они не представились. Один все-таки показал свою корочку, но это было так быстро, что ничего не поймешь. Я знаю только, что у одного был позывной Фидель. Двое из них были молодые, я бы сказал, до тридцати лет. А двое были уже в возрасте 40+, если не больше.
Сразу мне под нос дали листовку, начали требовать, чтобы я признался в том, что я их распространял. Я сказал: «Не знаю ничего», я имею право не свидетельствовать против себя. Они мне надели мешок на голову. Я прямо у них спросил: «Куда вы меня везете, пытать?» На что они сказали: «Да. Сейчас будем тебя пытать».
Куда меня вывезли, я не знаю, но не было слышно городского шума. В дальнейшем, когда я уже мог общаться с другими задержанными, они рассказывали, что вообще вывозят куда-то на природу возле водоема и там обычно пытают людей. Когда меня привезли на место, сказали: сейчас займемся тобой, а параллельно наши сотрудники поедут за твоей бабушкой и женой, тоже их привезут сюда и будут пытать. После этого я согласился, так сказать, сотрудничать с ними.
После этого мы поехали, видимо, к ним в контору. Приехали к зданию многоэтажному, помню, что там на КПП будочка с охранником. Подъезжаем, меня выводят, уже в кабинете снимают мешок с головы.

Допрос

«Я понимал, под кого они косят. У них там в кабинете висел портрет Феликса Дзержинского»
Меня долго допрашивали: то один, то другой, по-моему, только один раз меня выводили в туалет. Периодически в кабинет заходили два человека, в черных костюмах, в балаклавах, с оружием. Заходили, просто стояли, смотрели. Это такие методы психологического давления.
Они спрашивали, когда я эти листки распечатал, сколько их, где я их расклеивал и сколько. Потом, пока меня допрашивали, они параллельно поехали обыск устраивать дома. Привезли мою жену туда, только не ко мне в кабинет, а в другой. Ее также допрашивали.
Это продолжалось до десяти ночи где-то. За это время нас не кормили, насчет воды не помню, но и не умирал там от жажды. Уже вечером, когда нужно было подписывать протокол допроса, надо было указать, что на меня не оказывали физическое и психологическое воздействие. Про физическое подписал, а про психологическое сказал, что не буду подписывать, так как считаю, что вы оказывали его.
Пришел еще один человек среднего роста, тоже уже в возрасте, лет, наверное, за пятьдесят. По тому, как он общался с этими сотрудниками, я понял, что, видимо, это их начальник. Они ему говорят, что я отказываюсь подписывать документ. На это он достает из кобуры револьвер системы «Наган». Это я хорошо запомнил, потому что интересуюсь советским оружием. Он достает его и говорит, что тогда сейчас он мне прострелит колено. И потом все будет оформлено как будто это было при попытке к бегству. Причем наставляет мне дуло револьвера в упор в колено. 
Единственное, наверное, что не позволило мне сорваться, — то, что я был дико зол. Во-первых, тупости такого приема, потому что если выстрелить в упор спереди, как ты потом будешь оформлять, что при попытке к бегству? В упор останется пороховой ожог. Во-вторых, меня очень выбесил этот револьвер. Потому что я понимал, под кого они косят. У них там в кабинете висел портрет Феликса Дзержинского. Они ж как бы контора, равняются на КГБ, ЧК, чекисты. 
Я понимаю все недостатки этого револьвера и понимаю, что начальник не будет ходить с таким неудобным оружием просто так. И я понимаю, что это не чекист — это царская охранка. Из-за злости не знал, что первое ему высказать, но я быстро вспоминаю, что у них жена моя находится в соседнем кабинете. И опять приходится прикусить язык. 
Я подписал все, что от меня требовали. Часов в 10 ночью меня опять же с мешком на голове повезли куда-то в неизвестном направлении. 

«Изоляция»

Он говорит: «Нельзя на меня смотреть, еще раз посмотришь — получишь пизды»
Как я потом узнал, меня повезли на улицу Светлого Пути, 2 — в секретную тюрьму. Она неофициально называется «Изольда» (или «Изоляция») среди тех, кто там сидел. Я просидел 32 дня, потом меня перевезли уже в официальное СИЗО: после того, как сфабриковали на меня дело. 
Территория «Изоляции». Фото: соцсети

Территория «Изоляции». Фото: соцсети

Посадили с теми, кто числился за «конторой». То есть обычные обвиняемые сидят как бы на централе, а тех, кто за МГБ [Министерство государственной безопасности ДНР — фактически подконтрольно российским властям] или же за ОБОП [Отдел по борьбе с организованной преступностью] — держат отдельно от всех. Когда я уже в СИЗО попал, мне сказали, что почти все прошли через подобное. Они сказали: «Да, это ты был на “Изоляции”. Она находится там-то, это бывший завод по изготовлению изоляционных материалов». В данный момент территория завода используется как военная база. Одно из административных зданий превращено в такую вот тюрьму. 
Как я понял, меня после десяти привезли, потому что в десять в «Изоляции» отбой, в камере уже все спали. 
Меня с мешком на голове вывели с машины под всякие рукоприкладства, под крики и оры загнали в здание, в коридоре раздели догола. Я там приседал. Дальше уже ласточкой (ну, знаете, как это, когда голова ниже колен) заводят в комнату.
Там сразу же мне дали подписать документ. Причем верхнюю часть, шапку, закрыли. Сказали писать, что я жалоб и претензий не имею к этому заведению. Я тогда подписал это, потому что уже был уставший, уже ночь была. Часов 10-12 это беспрерывно продолжалось. 
Я через окошко в двери подписываю, смотрю на него [сотрудника тюрьмы] и передаю бумажку с ручкой. Он говорит: «Нельзя на меня смотреть, еще раз посмотришь — получишь пизды». Все они все были в балаклавах, только глаза можно было видеть. Единственное, можно было по голосу выделить. Был один надзиратель по голосу пожилой, он был более-менее адекватным. А были более молодые, вот они постоянно срывались, позволяли себе все, что хотели.
Там очень жесткие условия содержания: нельзя ничего лишнего делать. Можно сидеть на лавочке или можно медленно ходить по камере взад-вперед. С одной и с другой стороны помещения где-то по 2,5 м от входной двери. Спереди там стена и слева-справа два окна. Но они покрыты матовой пленкой, чтобы нельзя было видеть, что происходит на улице. Окна пластиковые, за решеткой, их нельзя никак открыть. 
Там трехуровневые нары стояли. С одной стороны четыре, с другой, по-моему, два или три ряда нар. Свободного пространства почти не оставалось. Был небольшой пятачок: заходишь в камеру, сразу он, потому что впереди небольшой стол с двумя лавочками, от стола направо в углу туалет, умывальник. 
Нас было человек десять в камере. Над туалетом (так, чтобы он не попадал в кадр), висела видеокамера. Она постоянно вела онлайн-трансляцию того, что происходит в камере. Скорее всего, звук тоже пишут, об этом нужно было всегда помнить. 
Громко разговаривать нельзя, смеяться нельзя, днем сидеть на нарах или лежать тем более нельзя. Ночью нужно только спать. Никакие физические упражнения, зарядку делать нельзя. По мелочи если захотят докопаться, всегда могут. Могут избить, но когда меня туда заселили, уже почти не избивали. 
Хотя это про нашу камеру, но была рядом другая, там серьезно избивали мужчин. Это было прямо через стенку от нас. Как правило, громко включали музыку в коридоре, чтобы мы этого не слышали. Но пару раз не включали, и мы прямо слышали все эти звуки истязания, крики, стоны — это было очень тяжело морально. 
Ты там постоянно находишься в стрессовой ситуации. У каждого есть свой пакет, если открывается окошко в двери или сама дверь, ты берешь его, надеваешь на голову и разворачиваешься спиной к двери. Дежурный в камере делает доклад. 
«Изоляция» была на территории военной базы, видимо, люди из военных нас и охраняли. Питание мы получали, не как в обычном СИЗО, когда заключенные готовят на заключенных. Нас снабжали, присылали армейские термосы — из них ели и сами надзиратели, и нас из них же кормили. В этом плане еда была нормальная. В принципе все было более-менее: чисто, убрано, сделан ремонт.
Если кого-то нужно было сильно и долго пытать, их, как правило, спускали в подвал. Там тоже было несколько помещений. Я один раз там бывал. Мне как-то утром сказали: «Готовься, в обед на подвал пойдешь». Потом ребята сказали: «Да, типа, за что тебя, скорее всего, он пошутил». А в обед сказали: «Одевайся на выход. Я тебе говорил, что ты на подвал пойдешь. Я, что, думаешь, соврал?» Привели на подвал, а там, оказывается, нужно было расчистить помещение. 
Одно из помещений в «Изоляции»

Одно из помещений в «Изоляции»

Я один раз работал в подвале и один раз меня вывели на улицу, на территорию: бордюры покрасить и подмести. В подвал ты спускаешься по лестнице, потом огромная гермодверь идет в бомбоубежище, с круглой задвижкой. Выходишь, справа сзади два «стакана» — это небольшие помещения, где ты можешь только стоять или сидеть. 
Там уже сидел человек, он просил воды, ему в грубой форме отказали. А нас заставили разгребать хлам в этом большом помещении. Насколько я понимаю, это помещение готовили для военнопленных. Я их не застал, но в тот момент, когда я был, уже готовили это помещение. Без окон, стены обшарпанные, напротив двери несколько нар, не отдельно стоящие, а сплошные стеллажи, где можно лежать. 
Мне известно как минимум два места этих секретных тюрем. Одна тюрьма — на территории бывшего завода, «Изоляция». А вторая — это телецентр Донецкий, там, где три телевышки. В подвале одного из зданий тоже была секретная тюрьма. 
В СИЗО к нам в камеру перевели человека, мы его звали Тиша. Скорее всего, Александр Тихонов, бывший шахтер, тоже ополченец. Он рассказывал, как его там держали на подвале, какая там обстановка, что там было воды по щиколотку или выше. Там света не было, это совсем без окон подвальное помещение. Ужасные условия содержания были. 
Насчет телецентра не знаю, действует ли там секретная тюрьма или нет. По поводу «Изоляции» я уверен, что она до сих пор работает. Потому что там все-таки полностью построили инфраструктуру.

Давление

Пришли, сказали: «Вся камера держит небо»
Меня где-то через три недели привезли к следователю. Он сообщил, что на меня возбуждено уголовное дело, что пришли результаты лингвистической экспертизы, которые усмотрели в моей листовке уголовное преступление: разжигание ненависти на межнациональной, расовой, политической, религиозной и т. п. почве. 
Психологическое давление там постоянно было. Там сами условия содержания, можно сказать, подпадают под это определение, потому что человек постоянно находится в стрессе, в напряжении. По поводу физического насилия — да, применяли. Но не с целью выпытать какую-то информацию от меня или к чему-то склонить, взять на себя какое-то преступление. Это была такая вот политика данной организации: например, идешь по коридору, пока тебя ведут, могут побить просто так.
В шесть утра подъем, в семь у нас прогулка. Нас выводят в небольшой импровизированный дворик между двумя зданиями. У меня отобрали верхнюю одежду, оставили только в термобелье, вот так вот водили гулять. А это март месяц, то есть еще холодно, у нас еще снег, лед лежал. 
За любые незначительные проступки или за то, что показалось ими, могут наказать. Нас наказывали три раза. Тебя заставляют брать подушку в камере, становиться под видеокамеру и держать подушку на вытянутых руках над головой. И это ни пять, ни 10 минут, ни час, ни два — это очень долго.
Первый раз у нас всю камеру наказали за то, что когда была уборка (она каждый день утром проходит), мы лавочки переставили, чтобы подмести под ними. На эти лавочки, пока была уборка, один сел и оказался в слепой зоне видеокамеры. [Сотрудники] пришли, сказали: «Вся камера держит небо». Мы тогда, по ощущениям — часов у нас не было, наверное, часа три-четыре стояли. 
Второй раз это было из-за того, что один из сокамерников уронил коробок спичек, который лежал на трубе в коридоре — его можно было брать, чтобы курить на прогулке. Когда мы возвращались с прогулки, он положил коробок обратно, но тот упал на пол. Сокамерник побоялся остановиться, чтобы снова положить его на место, пошел в камеру. 
Когда мы все зашли, пришел надзиратель, сказал: «А почему ты коробок не положил на место? Вся камера держит небо». Тогда мы тоже очень долго держали это «небо», наверное, часа четыре. У человека, который уронил коробок, было ожирение. Я не знаю, какой стадии, но он был очень полный, у него от этих истязаний просто остановилось сердце. Мы его вынесли во дворик на свежий воздух. 
Благо с нами в одной камере сидел хирург, а в другой был кардиохирург. Я тоже поучаствовал, вытаскивал его, держал ноги, чтобы они были выше головы. А эти двое [врачей] делали ему непрямой массаж сердца, пока скорая ехала — минут 40, наверное, ждали. 
Насколько я понял, его откачали. Хирург, который со мной сидел, говорил, что ему три раза приходилось сердце запускать.
В третий раз — это чисто меня поставили. Потому что, видимо, у кого-то из надзирателей было плохое настроение. Меня привезли от следователя, надзиратель до чего-то докопался, завел меня в камеру и сказал мне: «Держишь небо». Я часов 10 так простоял до самого отбоя.
Про побои в коридоре: обычно это удары в бок, в живот либо по груди. Чаще всего надзиратель одной рукой тебя держит за руку, а второй рукой может поддать, если ему кажется, что ты недостаточно низко наклонился или неудобно для него идешь.
Скорее наносят единичные удары, могут ударить  второй раз, если ты не понял, что от тебя хотят. Мне кажется, это все было просто для устрашения. Просто так принято там.
Как правило, если целенаправленно нужно было выбить из тебя информацию, то там уже оставались последствия для здоровья после таких процедур. Мне рассказывал один человек, который там долгое время сидел, что от него хотели получить пароль от компьютера, следователь позвонил. 
Его вывели в коридор, спросили пароль, дали по почкам, он сказал. Следователь неправильно ввел, не подходит — еще раз дали, по зубам.
Он говорил, что потом несколько недель не мог нормально сидеть, лежать, потому что почки отбили.
Со мной такого не было, потому что им, в принципе, больше ничего от меня не нужно было. Сильно били только в первую ночь, когда меня привезли. Заставили раздеться целиком, я еще не соображал, как правильно все делать, поэтому мне пару раз прилетело. Один раз под ребра сбоку живота, а другой по ребрам — так, что у меня дыхание перехватило. 
У нас был человек — пограничник из ДНР. Его по новостям показывали, когда в начале СВО УАЗик в Донецке взорвали, пытались покушение на министра сделать. Нашли козла отпущения, пограничника, который на блокпосту якобы пропустил машину со взрывчаткой, которая использовалась при теракте. Молодой паренек, лет тридцать ему было, может, чуть меньше, попал на «Изоляцию». Его первое время держали в отдельной камере, спать там нельзя, целый день не прилечь, можешь только сесть за стол, и он засыпал. В итоге его пристегнули на весь день наручниками за руки к третьей, верхней наре, чтоб он не спал. Только на следующий день его перевели к нам в камеру.

СИЗО

Мне изначально говорили: «Готовься на 15 лет тюрьмы». С этими мыслями я всю «Изоляцию» пробыл почти до конца, пока мне обвинение не выдвинули. В обвинении было написано: максимально наказание по этой статье — от нуля до пяти лет. Тогда мне это показалось даже радостной новостью. У меня были мысли, что вот сейчас мне 22 года, а я уеду на 15 лет. 
Через какое-то время меня перевели в СИЗО. Я приехал от МГБ, соответственно, на централ меня нельзя посылать. У них, видимо, распоряжение: всех, кто по политическим статьям — размещать отдельно. На том посту, где были камеры политических, не оказалось свободного места. Поэтому меня в первый день в СИЗО закрывают к военнопленным украинцам. А это десятый пост, бывшие одиночные камеры, там пожизненно осужденные раньше содержались. 
Это небольшая камера, буквально 3 на 1,5 метра, можно руками две стены обхватить. Там только железная табуретка стоит, раковина, туалет, маленькое окошко и одни нары изначально. Когда там военнопленные содержались, уже было двое нар наварено. И вот в этом маленьком помещении сидело по четыре-пять человек.
Большая проблема началась, когда взорвали Авдеевский водопровод. Донецк остался без воды, ее давали раз в три дня, только на два часа, с десяти до двенадцати ночи. 
Нас там было четверо. Дядя Вова — пенсионер из Волновахи. До СВО она была под украинским контролем, он там работал в военкомате. На момент начала полномасштабного вторжения он уже был два года как на пенсии. Когда российские войска пришли в Волноваху, соседи донесли, что он был украинским военнослужащим, работал в военкомате. 
Был там еще один паренек, Тарас из Айдара, Смыков, если я не ошибаюсь, младший лейтенант. Был еще паренек чуть старше меня. Ефрейтор из Азова, ему было 26, по-моему, или 24. Про человека из Айдара я бы не сказал, что он какой-то националист, нацист. Он сам говорил, что закончил Одесское военное училище и по распределению попал в батальон. Там с ними я ровно неделю провел. 
Потом меня перевели к политическим. Там был телевизор, российские новости. У нас там была связь — телефон, мы могли общаться и новости узнавать не только из телевизора, а от друзей, близких, родных. Мы узнали, что, когда осенью состоялся обмен, этих азовцев обменяли. 

Пытки

На посту этом был человек, по-моему, Александр Юрьевич его зовут. Мы его про себя звали Чмоня, разработчик. 
Это садист чистой воды, он просто заходил в камеру, чтобы избивать украинцев.
В первый раз он зашел, начал расспрашивать, кто такой Муссолини, кто такой Гитлер. После того, как я ему ответил, он вышел. А на следующий день дверь открывается, меня выводят в коридор, а в камеру заходят и начинают их избивать, под нары загонять. Человек жаловался, сказал: «Скорее всего, мне поломали ребра, потому что дышать тяжело».
Это был Чмоня и другие там сотрудники, но их я не запомнил, а вот его — да. Это мужчина плюс-минус 40 лет, волосы темные, короткая стрижка. Он заходил в кожаных перчатках беспалых, бритое лицо, без очков.
Один раз я все-таки спросил: «А почему меня не избиваете? Потому что я гражданин России?» Они повернулись, сказали: «Да». Потом снова повернулись (видимо, поняли, что что-то не то) и сказали: «Нет. Потому что ты никого не убивал». Как будто пенсионер из военкомата кого-то убивал.
Было заметно, что издевательства над военнопленными украинцами в СИЗО носило систематический характер. Это не было единичное проявление ненависти отдельно взятых людей. Все надзиратели с ними грубо взаимодействовали, тюремному персоналу, который разносил еду, было запрещено с ними вообще как-то говорить. 
Периодически камеры с украинцами открывали и всех избивали. В дальнейшем, когда меня уже отселили, я встречал их в тюрьме. Им надевали специальные мешки со шнурком, который сильно затягивали на шее. Люди, которые пересекались и могли поговорить в «стакане» с этими военнопленными, рассказывали, что, во-первых, этот мешок затягивают так, что дышать нельзя, а во-вторых, пока их ведут, бьют обо все углы, перила, об стены. 
Снаряжение для пыток электрическим током в подвале секретной тюрьмы. Фото: соцсети

Снаряжение для пыток электрическим током в подвале секретной тюрьмы. Фото: соцсети

Половина из тех, кто там сидели, бывшие ополченцы, которые защищали вроде как республику [ДНР]. Их арестовали якобы за предательство и за измену родине или шпионаж. Это со слов тех, с кем я сидел.
Например, человек выезжает на территорию Украины к родственникам или бабушкину пенсию получить. На блокпосту все записывается. А кто такие МГБшники? Это бывшие сотрудники Службы безопасности Украины (СБУ), которые до сих пор имеют контакты в Украине. Они, видимо, говорят: вот такой-то, он числится ополченцем, выехал к вам. Его ловят, осуждают, но, как правило, в Украине это условный срок. СБУшник получает галочку, что раскрыто преступление, может быть, звездочки себе на погоны. 
После этого человек возвращается к себе домой в ДНР. А СБУшники, видимо, уже обратно говорят: мы его приняли, осудили, он к вам направляется. Там человека похищают, говорят: «Ты был в СБУ в конторе, значит, тебя завербовали, ты или шпион или изменник родине, Признавайся. А, не хочешь признаваться? Ну, есть методы. Будем тебя пытать, не поможет, поедем за твоими родственниками». 
У одного так отца на глазах пытали. Причем сначала его пытали, если я не ошибаюсь, Александр зовут, ополченец, мы его звали Боксер. Он не признавался, не брал на себя вину. Потом привезли его отца. Он сказал: «Не надо отца пытать, я во всем признаюсь. Они сказали: «Поздно, ты и так во всем признаешься», — и начали избивать отца у него на глазах.  Другому угрожали сексуальным насилием, он на этом сломался. У третьего сына на глазах пытали.

Без суда

Сроки им не давали. Пока ДНР не вошел в состав России, они все сидели без судов. Максимум, сколько я знаю, человек семь лет просидел без судов. Обвинение в измене родине, семь лет сидит в СИЗО, до этого какое-то время на «Изоляции». Потому что дело строится только на признательных показаниях, никаких других фактов нет, соответственно, дело в суде развалится. 
Они старались это по букве закона обыграть: по Уголовно-процессуальному кодексу ДНР есть сроки, в которые должно быть закончено расследование. Эти сроки можно чуть-чуть продлить. Они продлевают эти сроки на максимум, потом следствие закрывают, но перед тем, как отправить дело в суд, нужно его подать на ознакомление обвиняемому. 
А этот срок ознакомления никак не регламентирован, то есть дело зависает на рассмотрении. При этом тебя раз в полгода вывозят из СИЗО к следователю, чтобы ты там полтора тома прочитал или еще сколько-то. Тебе не дают ознакомиться со всеми материалами и передать дело в суд. Поэтому ты там сидишь годами.

Новости

Заголовок

Тело