17 апр 2026

Почему российские власти так полюбили «экстремизм»? Разбор юристов

Экстремист, экстремистская организация, экстремистское объединение, экстремистское сообщество… Последние годы российские суды щедро раздают эти ярлыки, разницу между которыми мало кто понимает, включая самих судей. Под подобные определения попали десятки самых разных структур: от реально действующих организаций и общественных движений — не только политических, но и, например, объединений футбольных болельщиков — до бизнес-команд, семей и даже откровенно фиктивных конструкций вроде «движения АУЕ», «сепаратистов» и созданного в судебных решениях «Международного движения ЛГБТ». В этом списке, по мнению властей, нашлось место и для правозащитников.

Разбираемся с юристами, что такое экстремизм и как его трактуют российские власти.

Экстремист «по-российски»

Что же скрывается за этим всесторонним понятием «экстремизм»? Если при слове «терроризм» у среднестатистического обывателя возникает более-менее ясный образ — вооруженный преступник, который угрожает взорвать здание или расстрелять группу людей, — то термин «экстремизм» не рождает в общественном сознании столь же конкретной, узнаваемой картины.

В российском законодательстве «экстремизм» сформулирован предельно широко: он охватывает не только насильственные действия против государства — попытки изменения строя или режима, захвата власти или создания вооруженных формирований, — но и, например, воспрепятствование законной деятельности государственных органов, избирательных комиссий и отдельных чиновников. В понятие экстремизма также включен обширный круг иных деяний: от разжигания розни и пропаганды превосходства одной нации, расы или религии до нарушений прав и свобод человека по мотивам отличающихся убеждений, а также распространения материалов, содержащих любые из вышеперечисленных признаков.

Определение экстремизма в федеральном законе о противодействии экстремистской деятельности занимает полторы страницы А4 и сформулировано настолько расплывчато и всеобъемлюще, что само по себе провоцирует на абсурдные интерпретации. Хочется предложить простой мысленный эксперимент: можно ли назвать экстремистом Родиона Раскольникова — героя «Преступления и наказания», который мнит себя «сверхчеловеком» и использует в своих рассуждениях свое «превосходство» над другими, чтобы оправдать свои преступные действия? Если да, то становится ли экстремистской организацией книжный магазин, продающий этот «материал», а покупатель книги — участником экстремистской деятельности, финансирующим его распространение?

Для человека, не знакомого с российской правоприменительной практикой последних лет, такие рассуждения могут показаться утрированными. Однако в действительности логика судов нередко оказывается именно такой: по сходным основаниям самые разные произведения включаются в федеральный список экстремистских материалов, после чего любое взаимодействие с ними автоматически становится противоправным. Аналогичным образом различные группы и объединения признаются экстремистскими и немедленно запрещаются (вне зависимости от того, существовали ли они в принципе).

«Экстремизм» в международном понимании

На международном уровне отсутствует единое, общепринятое определение «экстремизма». Тем не менее, предлагаемые формулировки, как правило, отличаются большей определенностью. В наиболее общем, энциклопедическом смысле экстремизм (от лат. extremus — «крайний, чрезмерный») понимается как приверженность крайним (радикальным) политическим взглядам и методам достижения политических целей; его ключевыми признаками являются пропаганда и использование насилия и других крайних средств.

В современных демократических государствах акцент смещается на содержательную сторону: экстремизм нередко определяется как продвижение или распространение идеологии, основанной на насилии, ненависти или нетерпимости (см., например, определение, предложенное правительством Великобритании в 2024 году).

Более нормативно выверенный подход отражён в резолюции Совета Европы 2003 года, посвященной угрозе демократии в Европе со стороны экстремистских партий и движений. В ней экстремизм характеризуется как форма политической деятельности, которая прямо или косвенно отрицает принципы парламентской демократии и основывается на идеологиях и практиках нетерпимости, отчуждения, ксенофобии, антисемитизма и ультранационализма.

При этом в документе подчеркивается ключевая дилемма демократического государства: с одной стороны, оно обязано гарантировать свободу выражения мнений, собраний и объединений, с другой — предотвращать насилие, в том числе пресекать формы «фанатизма», способные служить оправданием насилия или провоцировать его применение.

Таким образом, нетерпимость к «инаковости» и склонность к насилию рассматриваются как два ключевых признака экстремизма. Если вдруг у вас остается вопрос, как бы на практике выглядело такое поведение – хороший образец проявления нетерпимости, например, к иной нации, достигающей уровень экстремистской, можно найти в этой статье «Важных историй».

«Экстремисты» на практике

И все же даже международные определения остаются во многом неконкретными: речь идёт о неких акторах, пропагандирующих насилие или нетерпимость, но границы этих понятий не всегда четко обозначены. В какой момент экстремизм приобретает «преступный» характер? Как проводится различие между «обычным» применением насилия и насилием, мотивированным ненавистью или нетерпимостью? Посмотрим на практике.

Многие демократические государства действительно устанавливают уголовную ответственность за отдельные формы поведения, связанные с экстремизмом. Однако, в отличие от российского подхода, они, как правило, не вводят размытое общее понятие «экстремизма» или «экстремистской деятельности» как самостоятельного правонарушения.

Вместо этого ответственность закрепляется за конкретные деяния и формулируется узко, с привязкой к насилию, подстрекательству или угрозам конституционному строю. При этом сама приверженность экстремистская идеологии – например, выраженная в нетерпимости к определенной нации, расе или религии – обычно не рассматривается как самостоятельное преступление, а учитывается как отягчающее обстоятельство, превращающее деяние в преступление на почве ненависти (hate crime).

Как самостоятельные преступления в уголовном праве демократических государств нередко рассматриваются такие формы проявления «экстремизма», как публичные призывы к насилию в отношении определённых групп, подстрекательство, разжигание или провокация ненависти к ним, а также пропаганда фашизма или нацизма – идеологий, основанных на нетерпимости. Ключевая особенность этих уголовных норм в том, что они привязаны к конкретной форме поведения, а не к расплывчатому понятию «экстремистская деятельность».

Например, в июле 2023 года немецкий суд признал неонацистского активиста виновным в разжигании национальной вражды, публичных оскорблениях, клевете и ряде других правонарушений, совершавшихся на протяжении нескольких лет, и приговорил его к полутора годам лишения свободы (годом ранее он уже был осужден условно). Особое внимание журналистов в процессе 2023 года привлек эпизод с публичной продажей через интернет бейсбольных бит с надписью «Помощники депортации».

В 2025 году во Франции ультраправому политическому деятелю были предъявлены обвинения в подстрекательстве к мятежу и разжигании расовой ненависти. Ультраправый идеолог называл определенную национальную группу «сатанинскими паразитическими хищными извращенцами» и в своих видеороликах призывал своих последователей «вооружаться» против «врага», утверждая, что «винтовка M16 эффективнее для отстаивания прав, чем ”желтые жилеты”». В сентябре 2025 года он был приговорен к одному году лишения свободы за эти высказывания – в его случае это также было не первое привлечение к уголовной ответственности за ненавистнические действия и высказывания.

Как видно из этих примеров, экстремистское поведение данных активистов было непосредственно связано с намеком на насилие и прямыми призывами к его применению в отношении групп, к которым они проявляли нетерпимость. Показательно и то, что суды, по всей видимости, учитывали отсутствие фактического применения насилия и тяжких последствий, назначая минимальные сроки лишения свободы — как правило, лишь после того, как более мягкие меры, такие как условные наказания или штрафы, не привели к изменению поведения ультраправых активистов. Кроме того, на этом фоне примечательно, что минимальный срок лишения свободы по «экстремистским» статьям российского уголовного кодекса составляет от двух лет.

Почему именно экстремисты?

Возникает вопрос: что общего с подобными радикальными характеристиками имеют ЛГБТ-люди, владельцы брендов «Кириешки» и «Яшкино», а также исследователи истории репрессий советского и российского государства из «Мемориалов»? Затрудняемся ответить и подозреваем, что сами инициаторы признания Мемориалов экстремистскими тоже затрудняются — учитывая, что соответствующий иск был скрыт от всеобщих глаз под грифом «совершенно секретно».

Нетрудно предположить, что высокая частота применения именно «экстремистских» уголовных статей в отношении тех, к кому государство само проявляет нетерпимость, во многом объясняется относительной простотой их использования.

Во-первых, как уже отмечалось, под понятие экстремизма может быть подведен чрезвычайно широкий круг действий, причем не обязательно преступных: от критики власти и политического режима до проявлений собственной инаковости даже без утверждений о ее превосходстве. Если терроризм все же связан с прямым насилием и устрашением, то «экстремизм» в правоприменении нередко сводится к оценке взглядов и высказываний. А в условиях современной России практически любое свободное мышление, не совпадающее с официальной линией, рискует быть отнесенным к «радикальному».

Во-вторых, отметим крайнее удобство такого инструмента как иск о признании экстремистским. Для запрета не требуется, чтобы «неугодные» лица действительно состояли в каком-либо формально существующем, зарегистрированном объединении. Достаточно сконструировать само это объединение, например, объединяющее ЛГБТ-людей, «сепаратистов», свидетелей Иеговы, «мемориальцев», отдельные семьи или профессиональные коллективы, и объявить его экстремистским.

При этом «принадлежность» к такой структуре установить ещё проще: если самой организации не существует, то нет и четких правил членства или каких-либо документов о вступлении и выходе. В итоге основания для обвинения в участии фактически определяются произвольно, так, как это удобно стороне обвинения.

В-третьих, если объединение по своей сути фиктивное и его существование ничем не подтверждается, у него нет и официальных представителей. А значит, в процесс на стороне ответчика можно никого не допускать, обжаловать решение также будет некому, и адвокаты ни от чьего имени в заседание не будут допущены.

Именно так это и происходило в процессах по «международным движениям» ЛГБТ и «Мемориала» (при том, что отдельные организации с такими названиями в действительности существовали и желали вступить в дело). Однако в российском судебном процессе от имени привлекаемой к ответственности «организации» может выступать только её представитель, действующий на основании уставных документов — директор, председатель или иное уполномоченное лицо. Генеральных директоров у «АУЕ-шников», «сепаратистов» или «ЛГБТ», разумеется, не нашлось.

Наконец, в-четвертых, фактор, о котором правозащитники говорят реже, но который от этого не становится менее значимым, – это имущество, которое можно изъять. В списке «экстремистов» уже оказались производители продуктов питания, инвестфонды и инвесткомпании, студии онлайн-игр, операторы связи, кондитерские фабрики и хлебопекарни, а также владельцы этих бизнесов, их семьи и деловые группы, обладающие значительными активами. После признания таких «объединений» экстремистскими суды обращают всё их имущество в доход государства – нередко речь идет об активах на миллиарды рублей.